Жанр: Электронное издание
Mihail_Fedorovich. (sb.)
...ца! Вам все скажу как
на духу.
И он рассказал про свою подневольную женитьбу, про свою тайную
любовь, про свои терзания и муки.
У Каролины выступили на глазах слезы, Эдуард тяжко вздыхал и качал
головою. Михаил окончил свой рассказ и закрыл лицо руками.
— Бедные вы, — тихо сказала Каролина, — мне Людмилу, как сестру,
жаль!
Михаил схватил ее руку.
— Каролина, сестра моя названая, я уеду, посмотри за ней, чтобы ей
худа какого не было! Я скажу тебе, где она живет, и ей пред расставанием
про тебя сообщу.
— Хорошо, — просто ответила Каролина.
Эдуард глубоко вздохнул.
— Да, — задумчиво сказал он, — трудно... нельзя отцу напротив делать.
Нигде этого нет!
— Знаю! — воскликнул князь. — Но вот ни ты, ни Каролина не пошли бы к
алтарю клясться ложно?
— У нас нет этого. У нас спросят, мил или нет, и тогда венчают. Без
благословения отца никто не пойдет, но и отец не дает слова за дочь или
сына.
— Ну, ну, — сердито сказал Эдуард Каролине, — что ты понимаешь! И у
нас, и везде так делают. Крикнут: «Иди!» — и идет, как бычок на веревке.
Да! В сердце не смотрят!
Михаил вдруг вспыхнул.
— А я, — воскликнул он, — я клянусь пред вами, — и он поднял кверху
руку, — если будут у меня дети, вовек не поневолю их идти против сердца.
Дочь холопа полюбит — отпущу ее, сын — тяглую — поженю их... не дам
испытать такой муки!
Долго сидели они втроем и говорили. Каролина собрала ужин. Давно так
задушевно не проводил времени Михаил, и, когда вышел от Штрассе, его душа
была покойнее.
Темное небо было все усеяно звездами. Летняя ночь жгла горячим
дыханием. В саду щелкал соловей.
Михаил остановился у ограды и замер в сладком мечтании. Пред ним
словно встали старая мельница среди густого леса, горницы и Людмила.
Воспоминания пережитых ночей наполнили его сердце.
Вдруг до него донеслись рыдания. Он вздрогнул и поднял голову.
Да, это не обман слуха. Из теремного оконца неслись рыдания, глухие,
беспомощные. Михаил поднял кверху руки. Ведь это плачет Ольга, его
невеста!.. Значит, и он ей не мил! Что же это с ними делают?..
Рыдания становились все глуше и глуше. Наверху хлопнуло окно, и все
смолкло. Смолк и соловей, вероятно, испуганный выражением человеческой
скорби.
Михаил опустил голову и тихо побрел к себе.
Это действительно рыдала Ольга. Михаил угадал. Она рыдала, прощаясь
навеки со своей девичьей волей, со своими мечтами и первой, чистой
любовью, которой забилось ее сердце.
Боярин Терехов готовился опочить и пил шестой стакан сбитня,
приготовляясь к вечерней молитве, как вдруг к нему с таинственным видом
вошла Маремьяниха.
— Чего тебе, старая? — спросил он.
Маремьяниха вплотную приблизилась к нему и зашептала:
— Смотри, шума не делай! Я к тебе с добрым словом пришла. Ведь беда у
нас.
— А что? — встрепенулся боярин. — Говори! Какая такая беда?
— Слышь, не шуми, — зашамкала Маремьяниха. — Ведь князь-то нашей
Ольге не люб. Вот!
Боярин тряхнул бородою.
— Э, стерпится — слюбится. Что она знает!
— Глупый ты, — заговорила опять Маремьяниха, — я все дознала. Хотела
боярыне сказать, да что толку-то в этом!.. Сомлела бы она только! Я к
тебе...
— Тьфу ты, старая, да скажешь ли ты толком! — рассердился боярин.
— Не шуми, говорю! — Маремьяниха совсем понизила голос и
прошептала: — Наша-то Ольга Алешку любит. Вот... верно... Алешку
Безродного.
— Врешь, баба! — заорал боярин, вскакивая, но тотчас опустился на
лавку, тяжело переводя дух, причем его лицо покраснело как кумач, и он
торопливо расстегнул ворот рубахи.
Маремьяниха укоризненно покачала головою.
— Ишь, что вымолвил! В жизнь я неправды не говорила, а он такое!..
Нет, не вру. В бреду Олюшка про то говорила. А ты не пужайся. Я ведь с
добром к тебе... Ты вот что...
— Ну?
— Напредки отпиши, чтобы Алешке сюда не ворочаться, а там окрутим
Олюшку с князем, так у нее и дурь вон. Девичья дурь-то.
Боярин тяжело перевел дух и кивнул головою.
— А промеж нею и Алешкой ничего не было?
— Ни, ни! — уверенно сказала Маремьяниха.
Боярин оправился.
— Ан быть по-твоему, — сказал он.
— Так и сделай! — Маремьяниха поклонилась боярину и вышла.
Терехову было не до молитвы. И досада на дочь, и робкое сожаление
наполнили его душу. На Алешу гнева не было. Вспомнил боярин, как сам
тайком виделся со своею женою, и понял его сердце.
«Все же старухи послушаюсь, — подумал он, — завтра отпишу, чтобы со
своим ополчением Алексей шел прямо на Смоленск вперерез нашим. На дороге и
сойдется. Так и отпишу. А с Ольгой...»
Он вдруг встал, обул ноги, накинул легкий зипун и поднялся в терем.
Жена с удивлением взглянула на него.
— Покличь Ольгу, — сухо сказал Терехов, садясь на низкий рундук.
— В светелке она... ложится.
— А ты приведи!
Боярыня встала и через минуту ввела в горницу Ольгу. Лицо девушки
было белее полотна.
— Пришел я на тебя, Ольга, взглянуть, — сказал боярин, — как ты в
невестах себя чувствуешь. Что такая бледная? А?
— С истомы, батюшка, душно летом, — тихо ответила Ольга.
Боярышня потупилась.
— Мил, спрашиваю?
— Мил, — едва слышно ответила Ольга.
Лицо боярина просветлело. Ее ответ сразу успокоил его.
— Ну, ну, я к своему покою это, — ласково сказал он и встал. —
Покойной вам ночи!
Терехов ушел успокоенный; боярыня улеглась, не понимая, чего муж
всполошился, а Ольга вернулась в свою светелку и, упав на лавку, громко и
жалобно зарыдала.
Маремьяниха вбежала и стала корить ее, торопливо вспрыскивая
наговоренною водою с угольков.
Увы! Ничему не помогли слезы и горе невольных жениха и невесты — день
их свадьбы был назначен.
С самого раннего утра началась брачная церемония. Рано-рано пришла
сваха рядить брачное ложе. Ей указали помещение, избранное для спальни
молодых, и она торжественно пошла туда, неся в руках рябиновую ветвь. А
следом за нею вереницею потянулись тысяцкий и ясельничий, а там дружки,
свадебные дети боярские, свечники; каждый из них нес какую-либо
принадлежность брачного ложа или брачной комнаты.
Шереметева (она согласилась быть свахой) важно обошла кругом комнату,
в каждый угол с молитвой воткнула по длинной стреле. Дружки быстро
подавали ей соболя, и она накидывала шкуру на стрелу; другие тотчас
подавали калачи, и сваха натыкала их на концы стрел.
Затем быстро стали застилать и завешивать горницу коврами, чтобы
нигде голого места видно не было, а потом, в предшествии образов Спаса и
Богоматери и большого креста, дружки внесли широкую кровать и поставили ее
в красный угол.
Сваха стала стелить постель: постлала сорок снопов, на них пышный
ковер, на ковер три перины. После этого она покрыла перины шелковою
простынею. А тем временем дружки установили кадки с пшеницей, овсом и
ячменем.
Часа три возились они с этим, а в это время Ольгу и Михаила обряжали
к свадьбе и наконец повели в горницу, где собрались гости и свидетели.
Пред ними свечники несли двухпудовые свечи, другие несли обручальные
кольца, каравайники на пышных носилках несли караваи хлебов. Не поскупился
князь Теряев и устроил пышную свадьбу.
Первой вошла в горницу невеста и заняла свое место, а спустя немного
вошел и жених с поезжанами. Он был бледен как мертвец, и его глаза
смотрели совсем не весело. Белее полотна было и лицо Ольги, только скрыта
эта бледность была под слоем румян, а до венца и покрывалом. Когда уселись
жених с невестой за стол, тотчас стали обносить гостей кушаньем.
— Дозволь невесту чесать и крутить, — сказала сваха Тереховой.
— Благослови Бог! — ответила боярыня дрогнувшим голосом, и сваха
тотчас подошла к Ольге.
Между нею и женихом развернули тафту и, скрыв Ольгу от жениха, сняли
с нее покровы и быстро стали расчесывать густые ее длинные косы. Сваха
мочила гребешок в меде и чесала им волосы; потом быстро скрутила их,
надела волосник, кику, подзатыльник и накрыла снова невесту.
Затуманилась голова у Ольги. Не помнила она дальше, как отец с
матерью благословили ее и как на ее пальце очутилось золотое кольцо, как
трижды плеть ударила ее по плечам и перешла из отцовых рук в жениховы.
Только на воздухе очнулась она, по дороге в церковь, и поняла, что настал
конец ее девичьей воле. И на прощанье она не увидела даже Алеши, да и
посейчас нет его у них в доме.
А вокруг уже поздравляли ее. Еще миг — и зерна хлеба посыпались на ее
голову. И снова она в поезде едет назад на брачное пирование. Князь Теряев
созвал на свадьбу всю знать московскую. Были у него на свадьбе и его друг
Шереметев, и Шеин, и князь Черкасский, и воеводы, и бояре думные, и
именитый Иван Никитич, царский дядя.
Гудели сурмы и бубны, пелись песни о тяжкой женской доле, и Ольга,
сняв фату, залилась горькими слезами. Таков был обычай, и никто не думал,
что молодая льет непритворные слезы.
Начался пир.
— Горько! — первым закричал Шеин.
— Горько, горько! — подхватили поезжане и свахи.
Ольга встала и поцеловалась с мужем. На своей щеке она почувствовала
легкое прикосновение усов, и на миг ей сделалось обидно — словно муж
нехотя целует ее!
Долго пили и ели гости, пока дошли до третьей перемены. Тут встал
дружка и, кланяясь родителям, сказал:
— Благословите молодых в опочивальню весть!
— Бог благословит!
Молодые поднялись. Длинною вереницей двинулось шествие к брачному
сеннику. А гости продолжали пить, есть и веселиться.
Заливаясь слезами, Ольга сняла с немилого ей мужа сапоги. Не смотря
на жену, томясь и тоскуя, ударил князь Ольгу плетью и после принял ее в
равнодушные объятия.
По крыше сенника застучал частый дождик, яркая молния прорезала
темноту ночи, загрохотал гром.
«Бог не благословит нашего брака», — с горечью подумал Михаил.
Ольга в испуге прижалась к нему.
— С нами крестная сила!
— Не бойся! Это Бог гневается на ложную клятву, — сказал ей князь.
Она отпрянула от него в новом испуге: «Неужели он знает?»
Гости хмелели.
— Пожарский тоже! — громко кричал Шеин. — Великий воевода! Брал
Москву два раза, а взял лишь на третий, когда поляки с голода померли! Вот
я покажу, как войну вести!
— А кто Смоленск сдал? — задорно закричал князь Одоевский.
— Я! Да ведь мне помощи ниоткуда не было! Зато теперь и назад отберу!
— Не хвались, идучи на рать, — с усмешкой крикнул ему князь
Черкасский.
— Я не бахвал. Не бойсь, тебя в помогу не позову, князь!
Спор стал горячим. Князь Теряев ухватил Черкасского за руку и стал
уговаривать.
— Не люб он мне! — возразил Черкасский. — Бахвалится много!
— Мне вчера дорогу загородил, — злобно сказал Масальский.
— Выскочил, да и на — пред нами!
— Схизматик! — проворчал Одоевский.
Между тем Шеин на уговоры Шереметева кричал во весь голос:
— Да что они все на меня, ровно псы борзые, право! Завидки берут, вот
и лаются!..
— Это ты про кого, пес католицкий? — заревел Масальский.
— Да хоть про тебя!
— Про меня? — и Масальский, вскочив, ухватился за поясной нож.
— Други! — закричал Иван Никитич Романов. — Ведь мы на брачном пиру.
Радоваться надо, а не озорничать да ссориться!..
Под утро разошлись гости. Князь Теряев угрюмо качал головою.
— Озорной народ!
— Пир омрачили ссорою, — с сокрушением сказал Терехов.
Князь усмехнулся.
— Ну, это нас с тобой не коснется, а одно скажу: плохо будет Михаилу
Борисовичу, коли ляхи его одолеют. Не простят ему бояре обиды и его
гордости.
— Истинно! Горделив уж он очень и заносчив! — согласился Терехов.
VII
ПОХОД
Девятого августа 1632 года все в Москве заволновалось. Бряцая
оружием, скрипя колесами пушечных лафетов, двигалось из Москвы несчетное
войско; на площадях и базарах толпился народ всякого звания, а пред
толпами дьяки, окруженные бирючами, громко читали царский манифест, в
котором он, перечисляя все козни поляков, объявлял им войну.
— Бить их, схизматиков! — в исступлении выкрикнул старик в толпе. —
Не будь мои кости старые...
— Ужо им боярин Михайло Борисович покажет! — сказал, усмехаясь,
приказный.
Бабы остановили юродивого:
— Фомушка, что молчишь, голубь?
Фомушка, огромный лохматый детина с железными веригами на плечах и на
шее, замотал головой и глухо проговорил:
— Кровь, кровь, кровь! Много крови будет!
— Господи, Владыко, горе нам! — заголосили бабы.
В то же время в дворцовой церкви шла торжественная обедня с
молебствием о даровании победы. Патриарх стоял рядом со своим венчанным
сыном на коленях и горячо молился, а сзади стояли Шеин, Прозоровский,
Измайлов, которым было вверено царское войско, и все ближние бояре
государевы. Тут же был и молодой князь Теряев со своим отцом и тестем.
Медленно и протяжно пел клир, торжественно проходила служба; государь
молился со слезами на глазах, и всех молящихся соединяло с ним одно
чувство.
Служба окончилась. Государь обратился ко всем идущим на войну и тихим
голосом произнес:
— Бог с вами и Пречистая Матерь, с Нею же победа и одоление! Идите
стоять за государево дело и не посрамите нашего славного имени.
Все двинулись к целованию руки. Боярин Шеин стал на колени и бил
государю челом сто раз, потом поцеловал руку государеву и бил снова
пятьдесят раз. За ним подошли Прозоровский, Измайлов, а там тысяцкие и
начальники отдельных отрядов.
Поцеловав руку государю, они потом подходили к патриарху и падали ему
в ноги, а патриарх благословлял их, говоря: «За веру Христову и государя!
Благослови тебя Бог и Пресвятая Троица!» — и после каждому говорил
напутственное слово.
Увидев молодого князя, он улыбнулся ему и произнес:
— Тяжко расставание с молодою женой, но вернешься победителем, и
слаще будет счастье твое! Будь доблестен, как отец и дед твой!
Государь вышел на Красное крыльцо. Военачальники садились на коней.
Тут же оказались теперь и Дамм, и Лесли, и Сандерсон. Народ толпился
кругом и дивился на красоту коней и вооружение. Блестя серебром и золотом,
отчищенной медью и полированным железом, гремя конской сбруей и оружием,
группа начальников, с плотным, коренастым Шеиным во главе, была очень
эффектна.
Войска выходили из Москвы, подымая облако пыли. Гром литавр и бубнов
далеко разносился по воздуху.
Филарет поднял руки и благословил начальников. Они медленно повернули
коней и поскакали следом за войском.
Михаил Федорович медленно вернулся в покои в сопровождении бояр.
— Каково будет для нас счастье? — задумчиво проговорил он.
— Победить должны, — уверенно ответил Стрешнев.
— Истинно! — Филарет взглянул на него и кивнул головой. — Боярин
Михаил Борисович — знатный военачальник, хоть многие на него и клеплют.
Князь Черкасский потупился и переглянулся с Шереметевым, но хитрый
царедворец словно не заметил его взгляда.
— Люди все славные, — подхватил Стрешнев, — и войска много!
— Пошли, Господи, одоление супостата! — молитвенно произнес Михаил. —
Много бед нам от поляков чинится.
— Аминь! — заключил Филарет.
А тем временем по дороге к Можайску огромным сказочным змеем тянулось
русское войско — конные отряды, тяжелая артиллерия, стрельцы и иноземная
пехота. Позади этого войска ехали пышною группою Шеин, Прозоровский,
Измайлов, Лесли, Дамм и Сандерсон.
— У Можайска разделимся, — сказал Шеин, — мы все пойдем на Смоленск
прямо, а ты, князь Семен Васильевич, иди кружным путем другие города
воевать и тоже к Смоленску ладь!
— Хорошо, — ответил Прозоровский.
— А оттуда далее пойдем, до Варшавы.
Измайлов усмехнулся.
— Там видно будет, боярин. Поначалу нам бы до Смоленска добрести
только.
— Молчи! Говори подумавши, — грубо оборвал его Шеин, — теперь, чай,
вы не со своим Пожарским али Черкасским идете, а со мною! У меня во как
все удумано! — И Шеин хвастливо вытянул руку и сжал ее в кулак. Во главе
войска, среди отрядов конницы ехал и отряд Теряева в сто двадцать человек,
во главе которого стояли Эхе и молодой князь. Оба они ехали задумчиво,
молча. Эхе думал о Каролине, с которою недавно обвенчался у пастора, и
переживал тяжелые минуты разлуки с нею. Она не плакала, провожая его, не
голосила, как молодая жена князя Теряева и его мать, но ее печаль была,
наверное, сильнее и глубже. Как крепко она обняла его и поцеловала! «Не
говорю: прощай, — твердо сказала она, — а до свидания! Ты не смеешь
умереть, потому что...» — и тут она тихо-тихо сказала Эхе такое, отчего у
него всколыхнулось сердце и кровь прилила к лицу. А теперь, когда он
вспоминал все это, ему становилось тоскливо и грустно. Не дай Бог, убьют.
Тогда что?.. Он косился на Михаила и вздыхал, слыша и его вздохи.
Но Михаил вздыхал не по своей молодой жене, которая, провожая его,
голосила на весь двор, не любя его ни капли; грустил он по Людмиле, с
которой ему предстояло последнее свидание.
— Иоганн, — сказал он.
— Что, князь?
— Я подле нашей вотчины отойду, а завтра догоню тебя.
Эхе молча кивнул головой.
Князь тихо отъехал в сторону, но едва редкий перелесок скрыл его, что
было мочи погнал своего коня, направляясь к старой мельнице.
В тот же день из Рязани выступил Семен Андреевич Андреев, стрелецкий
голова, во главе рязанского ополчения, а с ним и Алеша Безродный со своим
отрядом. Грустен и уныл был юноша, думая про Ольгу и томясь тяжкой
неизвестностью. Он уже собрался было в Москву, как вдруг получил от
боярина наказ идти с Андреевым не из Москвы, а прямо с места.
Волей-неволей остался он в Рязани и не знал, вышла ли Ольга уже замуж или
все еще в девицах.
Князь Михаил быстро мчался к своей милой. Та же дорога перелеском,
потом вдоль берега речушки, та же рассосанная плотина; все то же, что
видел князь месяц тому назад, но какая разница была в чувствах!.. Тогда он
ехал по этой дороге полный счастья и радости, думая только о том, как
встретится с Людмилой и какие речи поведет с ней, а теперь какая-то
неясная тоска сжимала его сердце и туманила очи. Злое предчувствие
неминучей беды сосало его сердце.
Сам того не заметив, князь подъехал к воротам мельницы и даже
вздрогнул от неожиданности. Быстро спешившись, он привязал коня к крыльцу
у столба и тихо вошел в калитку. Огромный цепной пес рванулся на него с
ревом. Князь недовольно оглянулся. Где слуги? Где Мирон?.. Правда, ведь
его люба словно в неволе лютой.
— Миша! — вдруг раздался радостный возглас, и Людмила, спрыгнув с
трех ступеней крыльца, бросилась к нему на шею, обвила его руками и
замерла на его груди.
— Голубка моя!..
Князь забыл свои думы, свои недовольства. Он только чувствовал
любимую женщину у своей груди и, прижимая ее, осыпал горячими поцелуями.
— Приехал! Не обманул! А я ждала тебя, ждала... Пресвятая Богородица
сжалилась надо мною!..
— Голубка моя!.. — повторил князь.
Людмила освободилась из его объятий.
— Пойдем же ко мне! Нынче я уж покормлю тебя. Помню прошлое! — весело
сказала она и вдруг побледнела. — Что это ты такой? — дрогнувшим голосом
спросила она.
Только сейчас она разглядела костюм князя. Его голову покрывала не
обычная шапка с выпушкой, а шлем со стрелой между бровей и острым
наконечником. На плечах поверх кафтана висела кольчуга, у пояса болтался
меч, а в руке на коротком ремне висел блестящий чекан.
Князь смущенно улыбнулся.
— Голубушка моя, да ведь я с похода! Наши дорогой идут, а я заехал на
тебя взглянуть. В ночь нагоню...
— В ночь? — побледневшими губами проговорила Людмила.
— Ну, в утро, — поправился князь и про себя подумал: «Далеко не
отойдут за ночь!».
Веселье оставило Людмилу. Она провела князя в горницу, усадила за
стол, уставленный флягами, бутылками и разными блюдами, села подле него и
замерла, припав головою к его плечу.
Князь тоже чувствовал, как к его горлу подступали слезы, но крепился.
— Рыбка моя, — шутливо сказал он, — да как же есть мне, коли ты и
угощать не хочешь меня и сидишь такая грустная?
— А откуда веселье мне, если ты на войну идешь и не знаю, когда
воротишься?
— Не долго походу быть, яхонт мой! Месяц, два... и я уж всегда у тебя
буду. Неделя — и я у тебя. Вот как! А пока погляди, что я для тебя припас!
Князь вспомнил, что в тороках* увязал для Людмилы ларец с подарками,
и, быстро встав, вышел за ворота.
_______________
* Торока — ремни у задней луки седла для пристежки, приторочки
чего-либо.
Слуги уже прознали про приезд князя и все вышли на двор. У дверей
стоял Мирон. Князь хотел побранить всех за нерадение, но сердце, полное
любви, не распалилось гневом, и он только пригрозил всем.
— Проведи коня да засыпь ему корма, — сказал он Мирону, вынимая из
тороков ларец. — На заре уеду.
Мирон подобострастно поклонился ему.
Князь вернулся в горницу и раскрыл пред Людмилою ларец.
— Все для тебя, моя ясная! — сказал он, выкладывая драгоценности.
В ларце было много ценного: хитрой византийской работы подвески и
запястья, богатое монисто, унизанное жемчугом, кольцо и серьги с
самоцветными камнями и нитки жемчуга для работы. Но Людмила равнодушно
смотрела на вещи.
— Зачем мне? Пред кем рядиться я буду? — сказала она. — Едешь ты и с
тобою счастье мое. Я молиться пойду...
Князь смутился.
— Что же, с Богом!.. Только идти не надо — я тебе поезд снаряжу.
Молись, а там вернешься и меня поджидать станешь. Приеду я — нарядись. Ну,
поцелуй меня! — И он привлек Людмилу к себе и поцелуями снимал слезы с ее
глаз.
Ее грусть на время прошла. Она улыбнулась и стала угощать его.
— Кушай, князь, во здравие, — сказала она, кланяясь ему в пояс, — для
твоей милости старалась. Не погнушайся!
— Горько! — засмеялся князь, наливая чарку вином.
— Ну, уж и привередливый гость у меня! — ответила Людмила и звонко
поцеловала князя.
А там наступила ночь. В темноте, в тишине Людмилу то охватывала
безумная страсть, то поражал страх. Она целовала князя, а потом — вдруг
холодела и шептала:
— Что, если тебя убьют? Умру я...
— Я сам семерых убью, — шутил в ответ князь.
— Ах, оставь!.. Поклянись лучше беречь себя!..
— От стрелы или пули нешто убережешься...
— А у тебя наговоренные шелом и панцирь?
Князь уже не верил наговорам, но подумал и ответил:
— Наговоренные!.. Мне в Швеции наговорил колдун один.
— То-то, а то у нас Ермилиха может.
— Нет, у того наговор крепче, — сказал князь, желая успокоить
Людмилу.
И та успокоилась.
— Милый, только одно прошу, — заговорила она, — вот тебе ладанка, —
она быстро в темноте накинула ему гайтан, — сама шила. Наговоренная. Тут
мощей частица и, — она понизила голос, — колдовство это, а ты прости!
Волосы я свои тут зашила. Ермилиха присоветовала. Не сбрось ее! Носи.
— Богом клянусь! — ответил тронутый князь.
— И еще, — она прислонилась к самому его уху и зашептала: — Коли
ребеночек будет, я и для него такую же сделала.
Князь обнял ее и порывисто прижал к себе.
Чуть забрезжило утро, когда проснулся князь и взглянул на Людмилу.
Измученная слезами и ласками, она теперь крепко спала, раскинувшись на
постели. Князь долго с любовью глядел на нее, и ему жаль стало будить ее.
«Плакать будет, убиваться, — подумал он, — долгие проводы, лишние
слезы. Господь с тобою, голубка!»
Он тихо поцеловал Людмилу, она во сне улыбнулась и ответила ему
поцелуем.
Князь осторожно встал, оделся и начал молиться Богу.
— Господи, не допусти какой беды над ее головой!.. Не покарай ее за
грех мой и мое окаянство! Огради, защити и помилуй ее, Мати Пресвятая
Богородица!..
После этого князь поднялся с колен, еще раз поцеловал Людмилу и,
смахнув с глаз слезы, осторожно спустился вниз. Там он надел кольчугу,
опоясался, надел шелом, взял чекан и вышел во двор, прямо к Ермилихе.
Та уже не спала.
— Сокол-свет! Что так рано? — воскликнула она.
— Молчи! Вели Мирону коня сготовить и слушай!
— Ну, ну, кормилец наш!
— В поход я еду, так ее, — он указал на дом, — беречь, как свои очи!
За все заплачу, довольна будешь, а коли упустишь, то не прогневайся!
Созови слуг!
Он вышел во двор.
Ермилиха уже созвала дворовых девушек, и тут же стоял Мирон с конем в
поводу.
— Беречь свою государыню, — строго наказал князь, — как косы свои
беречь. Вернусь и, ежели что приключится, не пожалею!.. Ты, Мирон, из леса
выведешь меня! — сказал он Мирону и вышел за ворота.
Все тихо проводили его туда.
Князь сел на коня. Мирон шел подле его стремени, и князь сказал ему:
— Хоть знаю, вор ты, но в слове тверд! С тебя и взыск будет. Вот
казна тебе, — он дал ему мешок, — государыня хочет молиться ехать; снаряди
обоз ей, людей найми. А коли беда, упаси Господь, стряхнется, Богом молю,
сыщи меня и весть подай!.. Клянись!
Мирон торжественно поднял руку и кивнул князю.
— Спасибо тебе! — сказал князь. — Вернусь — награжу!
Князь ударил коня и выехал из леса.
Вдали пред ним облаком стояла по дороге пыль. Он погнал коня и
поскакал, словно спасаясь от врага бегством.
Но никакой конь не умчит от кручины, и когда князь поравнялся наконец
с Эхе, он был темнее ночи.
— Князь, что с тобою? — участливо спросил его немец.
— Оставь! — ответил князь и, отмахнувшись от него, отъехал в сторону.
Представлялась ему Людмила, как проснулась она и его не нашла, как
горько заплакала...
«Лучше разбудить ее было бы!» — терзался он, а потом подумал, что
тогда он и вовсе не расстался бы с нею.
Кругом стоял неумолчный гам. Бряцало оружие, громыхали подводы,
кричали люди, ржали кони, мычали быки, но князь ничего не видел и не
слышал, думая о своей любви, о Людмиле, о горькой разлуке, совершенно
забывая, что у него в терему, в Москве, оставлена моло
...Закладка в соц.сетях
